“Я хочу, чтобы дети испытывали удовольствие от урока, чтобы у них работали одновременно руки, ум, речь, память. Это сложно, но интересно”. Учитель русского языка и литературы гимназии № 33 Минска обладатель гран-при конкурса “Академия урока — 2025” Татьяна Белоголова рассказала корреспонденту “Настаўніцкай газеты”, как через скетчи, скрайбинг и кроссенсы ей удается достучаться до поколения TikTok и почему искусственный интеллект — не враг, а повод для диалога.
На пути к открытию
— Татьяна Викторовна, ваш педагогический девиз — “Превратить урок в подарок”. Как вы его “упаковываете”?
— “Урок должен быть подарком для ребенка” — эти слова автора гуманной педагогики Шалвы Амонашвили стали для меня руководством к действию. Подарок — это всегда что-то желанное, неожиданное, ценное. Я стремлюсь к тому, чтобы на каждом занятии было открытие, пусть даже маленькое. Чтобы дети уходили с урока не с чувством “отбыли повинность”, а с мыслью “а я и не знал, что это так интересно”. И здесь необходимо совместное творчество. Если я одна творю, а ученики пассивно наблюдают, это не подарок, это монолог. Что-то по-настоящему ценное мы создаем вместе.
— Именно с этой целью вы активно применяете визуализацию?
— Такой подход позволяет включить все каналы восприятия и дать возможность поработать руками. Современные дети мыслят клипово. Большой, плотный текст, как у Гоголя или Толстого, их может пугать. Мы ищем ключи к пониманию произведений. Например, перед уроком ученики на доске рисуют схемы-ассоциации к прочитанным главам “Войны и мира”. Я захожу в класс и сразу вижу, кто погрузился в текст, кто уловил суть. Это одновременно диагностика и вовлечение. Или, например, возьмем словарные слова. Как запомнить правописание слова “преследовать”? Рисуем следы. А “презрение”? Изображаем осуждающий взгляд. Это работает!
Азы функциональной грамотности
— Ваш кабинет похож на творческую мастерскую. Создание такой среды — сознательная педагогическая стратегия?
— Безусловно. Я не допускаю неуважения к профессии и убеждена: уважение рождается не из страха перед авторитетом, а из живого интереса. И его нужно пробуждать всеми способами. Поэтому в моем кабинете можно и нужно трогать экспонаты руками: альбомы репродукций, маленькие редкие книжечки, кукол, изображающих литературных героев, — Маргариту из романа “Мастер и Маргарита”, Дину из “Кавказского пленника”. Это материальный мостик к нематериальному миру идей.
Когда пятиклассник лепит из пластилина хлеб, который испекла царевна-лягушка, или делает бумажный подснежник для двенадцати месяцев, он не просто выполняет задание, а через действие погружается в атмосферу сказки, становится ее соучастником. Литература перестает быть набором статей в учебнике — она становится личным опытом.
— Но как принцип личного опыта работает с подростками, для которых Достоевский — нудный классик, а главный кумир — блогер в соцсетях?
— Здесь вступает в силу мой главный принцип: не бороться с эпохой, а говорить на ее языке. Язык современного подростка визуальный, интерактивный, диалоговый. Поэтому мой урок строится не как монолог эксперта, а как совместное исследование. Мы не проходим “Преступление и наказание” — мы расследуем дело Раскольникова. И ключевой доказательной базой становятся не готовые тезисы критика, а детали, найденные самими детьми. Например, я могу спросить: “Случайно ли все в романе грязно-желтого цвета: обои, лицо старухи, сам Петербург? Что автор зашифровывает таким образом?” И мы начинаем коллективный поиск. Это и есть визуализация на глубинном уровне — мы учимся видеть цвет, жест, деталь как код, который нужно расшифровать.
— Вы часто используете термин “скрайбинг”. В чем суть данной техники?
— Если говорить просто, то скрайбинг — создание смыслового рисунка в реальном времени. Но в моей практике это не просто веселые картинки. Это дисциплина мысли. Например, в 8 классе мы изучаем период южной ссылки Пушкина. Я беру маркер и начинаю рисовать на доске не портреты, а схему-историю. Появляются силуэт Жуковского с подписью “покровитель” и стрелка к портрету молодого Пушкина. Дальше — дорога на юг, стилизованные горы Кавказа и надпись “узник”. Потом — горящее сердце и инициалы Е.К.В. (Елизавета Воронцова), стрелка в Михайловское, где изображаются свеча и перо. Я не рассказываю биографию — я ее показываю, выстраивая причинно-следственные и эмоциональные связи на глазах у учеников.
— И дети тоже начинают конспектировать?
— Именно! Но они не просто копируют мою схему — они перенимают принцип. И после экзамена по истории признаются: “Татьяна Викторовна, я каждый вопрос на отдельной странице “заскрайбингировала”. Они учатся вычленять суть, анализировать, видеть структуру. Это и есть формирование функциональной грамотности — навыка, без которого в современном мире не обойтись. Когда работают ум, зрение и руки, информация перестает быть набором разрозненных фактов. Она становится системой, картой, которую ты сам для себя создал и потому отлично в ней ориентируешься.
— А какую образовательную функцию выполняет кроссенс?
— Кроссенс (от англ. cross — пересекать и sense — смысл) — высшая форма визуального диалога с текстом. Это уже не линейная схема, а смысловая паутина, которая развивает системное и ассоциативное мышление, учит видеть не только явные, но и скрытые связи. Для урока по Б.Пастернаку моя ученица, по сути, создала новый художественный язык: она сделала не иллюстрации к стихотворению “Снег идет”, а серию аналитических скетчей. Один рисунок — это часы, в которых вместо цифр — слова “прошлое”, “будущее”, а стрелки сделаны из строк поэта. Второй рисунок — несколько прозрачных листов с набросками деревьев, наложенными друг на друга, как слои времени. На уроке эти скетчи стали картами, по которым класс двигался, чтобы прийти к формуле “Любить страну, как Пастернак”. Сейчас я готовлю такой же кроссенс с восьмиклассниками по поэме А.С.Пушкина “Цыганы”. Мы будем выкладывать из рисунков смысловые узлы и искать нити между ними. Это сложная исследовательская работа, но она дает ощущение настоящего открытия.
Цифровая среда — тренажер для ума
— Татьяна Викторовна, давайте перейдем к острым вопросам. Первый касается гаджетов. Они ваши враги или союзники?
— Ни то, ни другое. Это данность. Как мел и доска. Проблема не в гаджетах, а в неумении идентифицировать информацию, поступающую из виртуального мира. Моя задача — научить этому. Если ученик приносит в класс “факт”, найденный в сети, мы не отвергаем его. Мы проводим мини-расследование: откуда он, кто автор, какой у него интерес, можно ли найти три независимых источника? Интернет превращаем из ресурса готовых ответов в поле для критического мышления. Я часто даю задание: найти в сети три противоположные трактовки образа Хлестакова и защитить ту, которая кажется наиболее убедительной, опираясь только на текст Н.Гоголя. Так цифровая среда становится тренажером для ума, а не его заменой. Еще предлагаю ученикам посмотреть на Хлестакова или Чичикова не как на литературных персонажей, а как на возможных знакомых: “Хотели бы вы встретиться с таким человеком?” Это снимает хрестоматийный глянец и включает жизненный опыт детей. Литература ведь про жизнь.
— Есть ли лекарство от нежелания читать большие тексты?
— Не заставлять, а интриговать. Я отменила для себя установку “вы прочитали дома — мы обсудили в классе”. Такой подход неэффективен. Вместо этого урок становится мастерской по работе с художественной деталью (словом, предложением, образом). Учащиеся сами актуализируют проблематику произведения, определяют учебные задачи, а чтение становится осмысленным поиском.
— И самая больная тема — использование нейросетей для сочинений. Как боретесь с этим?
— Я не борюсь, а провожу мастер-класс по развенчанию иллюзий, этакую “детективную экспертизу”. Берем несколько сгенерированных текстов и ищем в них одинаковые штампованные фразы. Дети с азартом отмечают: “Здесь тавтология!”, “А здесь штамп про “маленького человека”!”, “Все пять текстов использовали слово “давящий”!”. Они сразу видят, что такая работа безлика. В тексте нет искры, личности, того самого “шифра”, который есть у каждого из нас. Именно поэтому индивидуальная мысль учащегося, пусть неидеальная, ценится неизмеримо выше. Я говорю детям: “Вы все хотите быть уникальными, чтобы вас заметили. Ваше сочинение — голос вашей личности. Нейросеть свой голос не обретет никогда. Хотите быть как все — доверьтесь алгоритму. Хотите, чтобы ваш текст запомнили, — найдите в себе смелость написать свое”. И это находит отклик. Подростковая жажда индивидуализма оказывается сильнее лени.
Мы учимся использовать ИИ как тренажер: просим его сгенерировать три самых банальных вступления, чтобы понять, как делать не надо. Это превращает угрозу в полезный инструмент для оттачивания собственного мастерства.
— Как вы реагируете, когда ученик выдает совершенно нестандартное, даже спорное мнение о классическом герое?
— Только радуюсь! Значит, человек думает, а не воспроизводит заученное. У меня в томике “Евгения Онегина” хранится сочинение одного ученика на тему “Почему я не хочу учить отрывок наизусть”. Написано с юмором, иронией и — что ценно — с самоиронией. Это честно.
— И последний момент: что для вас самое трудное и самое радостное в ежедневной работе?
— Труднее всего преодолеть барьер “неинтересно”, когда классика кажется подростку делом “времен очаковских”. Моя задача — стать мостом между его миром и вселенной автора. Показать, что проблемы совести, выбора, любви вечны, что в серьезной литературе заложена суть бытия. Проще учиться на чужих ошибках, чем совершать свои.
А радость… Она в глазах ребенка, который сам сделал открытие. В общем “ага!”, которое вдруг раздается в классе. В том, что после несостоявшегося открытого урока дети говорят: “Не страшно, у нас каждый урок как открытый”. Это значит, что мы на правильном пути. Урок как совместный поиск истины — это и есть главный подарок, который мы делаем друг другу.
Марина ЖДАНОВА
