Александр РАДЬКОВ: «Мой физмат»

РАДЬКОВ АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВИЧ, родился 17 мая 1951 года в деревне Вотня Быховского района. Среднюю школу закончил в рабочем поселке торфозавода Красная Беларусь. С 1968 по 1973 год учился на физико­математическом факультете Могилевского педагогического института. Затем служил в Советской Армии.

В Могилевском государственном университете им. А.А.Кулешова работал с 1974 по 2003 год: ассистент, старший преподаватель, доцент, профессор, заведую­щий кафедрой алгебры и геометрии; заместитель декана физико­математического факультета, проректор по учебной работе, первый проректор, ректор.

С 2003 по 2010 год — министр образования Беларуси.

С 2010 по 2014 — Первый заместитель Главы Администрации президента.

С 2014 по 2015 — помощник Президента Республики Беларусь.

С 2007 по 2018 — Председатель Республиканского общественного объединения «Белая Русь».

Доктор педагогических наук, профессор математики, заслуженный деятель науки Республики Беларусь.

Женат, две дочери, три внука и внучка.

Портрет на все времена

В белорусской мемуарной литературе второй половины XX — начала XXI ст. нет больших традиций. Или даже скорее почти нет самих мемуаров.

Причина вовсе не в том, что белорусам нечего рассказать или нет у нас авторов, у которых за плечами большой жизненный, социальный, общественный, политический опыт. Все как раз есть. Все как у людей. Но нет некоторой раскрепощенности. А если кто и готов доверительно, свободно излагать на бумагу свои мысли, свою субъективную правду, то получается или что-то вроде наполненных “литературщиной” (обработанных с расчетом на ожидания читателя) “партизанских мемуаров”. Или — что еще менее интересно — получается лишенный и вовсе попытки выстроить открытый разговор, богатый на мелкотемье, несуразный, полный попыток выстроить величину собственного “Я” монолог “о себе хорошем”.

Думаю, даже сильно уверен в том, что док­тор педагогических наук, человек, отдавший десятилетия своей жизни науке, административной и государственной, политической работе, Александр Михайлович Радьков разрушает привычные подходы к белорусской мемуаристике. Он просто рассказывает то, что знает. Со своей позиции. О своих ­друзьях-товарищах, о старших учителях, о тех, с кем учился и работал на физмате в Могилевском педагогическом институте, в Могилевском государственном университете имени А.А.Кулешова. Читая страницы будущей книги, лично я полюбил математику и пожалел, что многое из нее открываю только сейчас. Мне страстно захотелось полистать учебники, учебные пособия, авторами которых являются коллеги и наставники Радькова. Сила страниц “Моего физмата” — в удивительной притягательности, своеобразном магнетизме героев повествования. Мне кажется, что в каждого из них автор влюблен, знакомством, дружбой с каждым выбранным в герои “Моего физмата” человеком Александр Радьков гордится. И при этом пишет об ученых откровенно, вспоминает, случается, эпизоды обыденные, иногда “хулиганистые”. Но ни один из них не уменьшает масштабов личности того или иного героя, персонажа. Ведь и сам автор — герой, участник событий — присутствует в самых разных “эпизодах”.

Да, Александр Михайлович говорит и о возможном субъективизме своего рассказа. Он не боится и не стесняется этого. Но, может быть, и поэтому притягательны и убедительны страницы воспоминаний ученого, руководителя, политического и общественного деятеля. Убедительны в том, что в “Моем физмате” мы находим настоящий портрет времени, которое выбрало Алекса­ндра Михайловича Радькова и его поколение.

Замечательно, что читатели “Настаўніцкай газеты” уже сейчас смогут познакомиться с фрагментами книги А.М.Радькова «Мой физмат». Сама книга готовится к изданию и выйдет в свет в издательстве “Мастацкая літаратура” к началу учебного года. А еще можно отметить, что читатели “Настаўніцкай газеты” уже  “знакомы” с ге­роем физмата Могилевского педагогического института профессором Александром Ароновичем Столяром (№ 9 за 24.01.2019 г.), о котором также написал Александр Михайлович Радьков.

Алесь КАРЛЮКЕВИЧ.


Александр РАДЬКОВ
Мой физмат
(Отрывки из книги)

От автора

Таково, видимо, предназначение человека в природе — ему надо учиться всю жизнь. Стремительное развитие цивилизации и все те новшества, которые постоянно придумывают люди, заставляют каждого из нас непрерывно что-то изучать, осваивать, совершенствовать. Как только перестал учиться — сразу отстал. Еще школьником я смотрел кинохронику, где показывали США 1917 года. У нас в это время свершилась Великая Октябрьская революция, народ пытался выбраться из нищеты, из своих убогих хижин, из лаптей, а в США в это время уже строили небоскребы, работали бульдозеры, экскаваторы, подъемные краны. Там уже использовались совершенно иные технологии. И я этот пример приводил, убеждая понять идею американцев о бакалавриате. При регулярной и быстрой смене технологий в университете невозможно подготовить специалиста. Пока студент учится, технологии могут кардинально поменяться, причем не один раз. Соответствующим оборудованием университеты не обеспечишь: дорого и не всегда понятно, каким оно должно быть. Учебная практика мало что дает: она краткосрочна и в освоении будущей профессии весьма поверхностна. Следовательно, в университете надо давать базовую подготовку в соответствующем направлении. Готовить бакалавров. А где же доводить их до уровня специалистов? На производстве, в фирме, на бирже, в порту, в адвокатской конторе…  то есть обучать их работе с той технологией, которая сейчас актуальна. Появится новая технология — специалиста надо переподготовить. Базовое университетское образование дает общее развитие, позволяющее освоить соответствующую специальность на конкретном производстве. Способен к творческой работе конструктора, к созданию новых технологий, к научным исследованиям — продолжай университетское образование в магистратуре. Американцы вынуждены были так построить свою систему высшего образования и в силу сложившихся исторических обстоятельств сделали это раньше нас. Мы же в вузах готовили сразу специалистов, которых приходилось часто буквально переучивать на производстве.

Понятно, что нельзя слепо копировать других, лучше до всего дойти самим, однако регулярно и вдумчиво изучая то, что делают эти другие. В этом отношении приведу еще один пример. Когда мы стали разрабатывать математические тесты для контроля знаний учащихся, то посмотрели эти задания для американских, европейских, российских школьников. Математика уж точно всюду одинакова. Но пришлось все делать самим. В этих заданиях и явно, и неявно присутствуют закономерности и традиции нацио­нального образования, отношения к формированию личности, даже соответствующая ментальность. Поэтому надо использовать, изучать, обдумывать и свое наследие, особенно в системе образования. Несмотря ни на что, в Советском Союзе оно было далеко не хуже американского.

Меня всегда поражал тот факт, что уже к восьми годам ребенок усваивает до 80% отпущенной ему по жизни информации. Впереди еще школа, университет, у некоторых еще и аспирантура, докторантура, вообще вся жизнь, а 80% нужной информации уже усвоено. И все-таки основным этапом в системном образовании человека я считаю университет. В него приходят мотивированные на определенную профессию люди через конкурсный отбор, обучение в вузе ведут ученые, в это время студенты становятся взрослыми людьми, а некоторые даже семейными, и сами учащиеся, и их преподаватели создают неповторимую, насыщенную, крайне интересную среду общения, обучения и поддержки друг друга. Я всегда буду утверждать, что хорошее образование в Беларуси можно получить в любом вузе. Но при одном условии: если ты сам этого хочешь! Именно поэтому, когда мне приходилось решать кадровые вопросы, я всегда спрашивал у претендента на должность, в каком университете он учился. А когда слышал, что, например, в Гродненском, на математическом факультете, то спрашивал, кто ему читал математический анализ, или высшую алгебру, или геометрию. Как правило, собеседники с удовольствием вспоминали своих преподавателей. А если человек не мог ответить, то я терял к нему интерес. Он не получал удовольствия от учебы, он даже не помнит, кто и чему его учил, а значит, не будет гореть и на новой работе.

Я люблю свой физмат. Где бы я ни работал, чем бы ни занимался, мне хватало той фундаментальной базы знаний и основ воспитания, которые я получил на этом факультете Могилевского государственного университета им. А.А.Кулешова. На этот физмат меня отправила мама. Она очень хорошо училась в школе, росла в семье офицера, до Великой Отечественной войны в Кронштадте окончила с отличием семь классов. И все, потом — 1941 год, переезд в Беларусь, оккупация, партизанский отряд, Красная Армия, поход на Прагу, война с Японией в Маньчжурии, замужество, пять сыновей. Поэтому она решила свою образовательную мечту реализовать через нас, своих детей. Старший брат Володя, хотя и очень хорошо учился, в первый год после школы не прошел по конкурсу в Белорусский политехнический институт, год работал в Жодино на БелАЗе и затем ушел служить в армию. Мама очень переживала за брата и уже к моей судьбе решила отнестись более внимательно и строго.

До восьмого класса я учился неплохо, но предметных способностей не проявлял. Делал уроки, бегал, прыгал, много времени проводил в лесу (он на Быховщине отменный) и ни о чем серьезно не задумывался. Но в восьмом классе к нам в Краснобелорусскую школу приехал новый учитель математики — Михаил Иосифович Мельников. Он через несколько уроков разбил наш класс на четыре группы — по способностям к математике. Я попал во вторую, хотя явно видел, что в первой группе ученики не лучше меня. Подошел к учителю и спросил, почему он не включил меня в первую группу. Он сказал: «Вот тебе, Саша, пять задач на осенние каникулы. Если сам их решишь — будешь в первой группе». Я решил — он включил. Михаила Иосифовича через год назначили директором Никоновичской средней школы, но за это время он помог мне понять, что математика — это мое будущее. С тех пор я уже не мог без задач, с удовольствием читал учебники, с интересом слушал новую учительницу. После Мельникова к нам прислали Валентину Ивановну Автушкову. Она в это время училась заочно на физмате и школьную программу еще досконально не изучила. А тут вышли новые учебники, в частности «Алгебра и элементарные функции» Е.С.Кочеткова и Е.С.Кочетковой. Я видел, что Валентина Ивановна сама их только осваивает, и поэтому читал предварительно тот параграф, который она планировала нам на уроке объяснять. Садился на первую парту и внимательно ее слушал, а когда она запутывалась в материале, то, по ее просьбе, подключался к объяснению. Автушкова была веселого характера, строгую учительницу из себя не строила, и мы с ней вдвоем успешно доводили объяснение до моих одноклассников.

Еще я следил за теми старшеклассниками, кто после моей школы посвятил себя математике. И было за кем! В это же время учителем математики в нашей школе работала Надежда Онуфриев­на Карпечина. Специалист высочайшего класса! Ее ученик Николай Коряков был среди победителей Всесоюзной (!) олимпиады по математике среди школьников. Он и его друг Коля Борщ поступили на мехмат БГУ, на каникулах привозили мне интересные книги по математике, оригинальные задачки. Мы их часто решали вместе с Надеждой Онуфриевной. Эти друзья агитировали и меня поступать в БГУ. Но тут вмешалась моя мама. Старший брат в институт не поступил, служит в армии, значит, основная ставка — на меня. Мама была глубоко убеждена, что пятерых своих сыновей-сорванцов она может удержать от вольностей жизни и пагубных привычек только образованием. Она не скрывала от нас, что всем хочет дать высшее образование. Думаю, что на примере старшего сына она сделала вывод о труднодостижимости столичного вуза. Поэтому мне сказала: «Саша, поступай на физмат в Могилевский пединститут. Там та же математика, но это ближе к дому. Ты на выходные сможешь приезжать домой и брать какие-нибудь продукты. А в Минске мы с отцом тебя обеспечить не сможем. Вова еще в армии, нигде не устроен, и три младшие твои брата еще маленькие…». Как тут возражать или настаивать на своем? И я поступил на мой физмат. С тех пор он всегда со мной.

О своем факультете я решил рассказать через преподавателей. Так сложилось, что я их по жизни рассматривал с трех ракурсов: как их ученик, как их коллега, как их руководитель. Вся эта информация во мне долго накапливалась. Я ее иногда воспроизводил в кругу друзей, использовал в работе, но ничего не писал. Да и времени на это не было. Подтолкнул меня к этой работе декан физмата Л.Е.Старовойтов. На 105-летии Могилевского университета он слушал мое выступление и потом сказал, что было бы хорошо, если бы я написал о нашем физмате, о его людях. Я задумался, поделился этой мыслью со своим другом, профессором Б.Д.Чеботаревским. А он сходу говорит: «Делай! Кроме тебя этого никто не напишет!». И я стал писать о своем физмате. Для этого повествования выбрал форму рассказа о людях. Это мои личные впечатления о них. Я не ворошил архивы, личные дела, не использовал фотографии. Многие биографические сведения теперь можно найти в интернете. Не стал я детализировать и научные интересы своих коллег, не все теперь знаю о судьбе их родных и близких. Я хотел передать определенные моменты работы, дружбы, общения с этими людьми. Они достойно и добросовестно делали свое дело, поэтому мне так и запомнились.

Прошу меня простить, если где-то я не точен, что-то упустил или кого-то не вспомнил. Я писал с удовольствием, не останавливаясь, можно сказать, взахлеб, поэтому возможны и шероховатости, и какие-то огрехи. Но это мое видение. У каждого читателя есть право и на свою трактовку. Когда я писал о своем факультете, я физически ощущал свое присутствие среди его преподавателей, сотрудников и студентов. Незабываемое чувство. Если Вы, уважаемый читатель, испытаете то же самое, я буду счастлив. Все эти люди заслуживают того, чтобы их знали и помнили. Это — мой физмат.

ПЕТР ПЕТРОВИЧ МАШКОВСКИЙ

В 1968 году, когда я поступил в Могилевский пединститут, деканом физико-математического факультета был Петр Петрович Машковский. Небольшого роста, щупленький, седой, ходил чуть шаркающей походкой, говорил тихо, но мы все интуитивно чувствовали в нем хорошего человека. С первых дней учебы в институте он стал читать нам курс элементарной математики. И практические занятия вел сам.

Петр Петрович был из поколения фронтовиков. Им, к сожалению, было не до научных исследований: счастьем было выжить. Поэтому Машковский не имел ни ученой степени, ни ученого звания. Однако его математические способности, математическая культура были очевидны. Курс элементарной математики предполагал расширение и углубление школьной программы. Он был полезен не только содержанием, в том числе изобилием задач на практических занятиях, но и возможностью наверстать упущенное в школе, подготовиться, причем всем студентам одновременно, к изучению фундаментальных разделов высшей математики. Слушали мы лекции Петра Петровича завороженно. Он читал без конспекта, равномерно, можно сказать, без внешних эмоций. Но чувствовалось, что он любовался красотой математических конструкций, изящностью формул, оригинальностью задач. В аудиторию входил точно по звонку, а на перерыв между часами лекции или в конце ее, услышав звонкую трель, уходил немедленно, мог даже до конца не договорить предложение.

На физмат в тот год поступило 110 первокурсников. Но плановых мест было только 100. Жизнь показала, что напряженность учебы на этом факультете выдерживали далеко не все, поэтому набирали еще 10 так называемых кандидатов. И вот мы подошли к первой сессии. Перед началом зачетов и экзаменов для первокурсников положен соответствующий инструктаж: правила организации и проведения зачетов и экзаменов, наши права и обязанности, возможности пересдачи, критерии успеваемости для получения стипендии и количество провалов, после которых следует отчисление. Здесь мы впервые увидели Петра Петровича в роли декана. Он пришел к нам, молча, но внимательно, всех осмотрел и тихим голосом сказал:

— Вас здесь 110, а после сессии должно остаться не более 100. Старайтесь. Желаю успехов.

И ушел.

Сам Машковский принимал у нас экзамен тоже оригинально. Пригласил зайти в аудиторию первую пятерку студентов. Посмотрел на нас, положил на стол стопку билетов, отвернулся и пошел к окну. Глядя на улицу, сказал:

— Выбирайте!

Билеты из стопки взлетели в воздух: их перебирали, меняли, обсуждали между собой выбор. Петр Петрович даже не поворачивался к нам. Потом спросил:

— Выбрали?

Записал наши фамилии, номера билетов и стал ждать ответов. Понятно, что за семестр на лекциях и практических заня­тиях он всех нас досконально изучил и уже оценил. Поэтому уходил от лишних, с его точки зрения, формальностей. Но ответы слушал внимательно, и оценки были объективными.

Общежитие, в котором мы жили, было рядом с учебным корпусом. Занятия начинались в 8.00, но студенческая жизнь насыщенная, разнообразная, веселая, поэтому не все студенты, особенно после бурных вечерних мероприятий, приходили на первую пару лекций. Посещение занятий было обязательным и довольно строго контролировалось. Петр Петрович практиковал утренние походы в общежитие. Говорил своей секретарше в деканате:

— Валя! Я пойду в общежитие будить своих детей.

В комнатах жило по 5—6 студентов, двери никогда на ключ не закрывались, декан, тихонько постучав, заходил, находил под одеялом спящего студента и шептал:

— Вова! Вставай! Занятия уже начались, там же тебя все ждут!

Эффект был потрясающий. Таких походов декана по нашим комнатам мы почему-то боялись. Пропуски занятий заметно снизились.

Были за время таких хождений Петра Петровича на побудки студентов и анекдотичные истории. Студенты геофака учились во вторую смену, поэтому и спали дольше. Их комнаты были на втором этаже, причем вперемежку с нашими, физматовскими. Петр Петрович, перед тем как зайти, смотрел вывешенный на двери список жильцов. Фамилии всех своих студентов он знал наизусть. И на этот раз в конце списка он увидел фамилию Хлобыстов. Он знал, что Саша дисциплиной не отличался, и решил зайти проверить, ушел ли он к 8.00 на занятия. Зашел и, к своему удивлению, заметил, что попал к спящим девушкам. Тут же развернулся, но на внутренней стороне двери обнаружил график уборки комнаты, и там среди девичьих фамилий последней стояла фамилия Хлобыстова. Петр Петрович окончательно растерялся, но будить никого не решился. Эта история нас всех развеселила. Мы-то знали, что Саша дружил с девушкой, которая училась на геофаке, и так часто бывал у них в комнате, что они включили его в списки жильцов.

У Машковского вообще были очень оригинальные, но, на удивление, действенные методы воспитания. Однажды мой старший брат, тоже студент физмата, попался с компанией на выпивке в комнате общежития. Причем именно он был организатором этого мероприятия. За такой проступок грозило отчисление из института, а для него это был полный крах. Вова уже был женат, у него родился сын, и, понимая неотвратимость наказания, он имел плачевный вид. Брату передали, что его вызывает декан. Он пришел в назначенное время, постучал, услышал приглашение войти и увидел Петра Петровича за рабочим столом. Декан занимался составлением расписания. Увидев брата, поднял голову и сказал:

— А, Радьков! Заходи!

И опять склонился над расписанием. Так продолжалось десять минут, двадцать, полчаса, сорок минут. Декан работает, брат, переминаясь с ноги на ногу, стоит. Наконец Петр Петрович поднимает голову и говорит:

— Ну, ты все понял?

— Да, Петр Петрович, такого больше не повторится! 

— Тогда иди!

Этот урок брат, будущий директор школы, запомнил на всю жизнь.

На всех наших собраниях, комсомольских, профсоюзных, Машковский всегда присутствовал и выступал. Говорил, как обычно, спокойно, тихо, но требовательно. Однажды на каком-то собрании Петр Петрович не согласился с предложениями профсоюзных активистов и с трибуны стал объяснять почему. В это время рядом с этой трибуной председатель профкома Татьяна Ховбок стала жестами, гримасами заводить нас, чтобы мы шумом, возгласами стали возражать декану. Он видел ее попытки, но не обращал на это никакого внимания. Говорил все также спокойно и негромким голосом. И был убедителен. На призывы Татьяны мы не повелись.

Как-то раз на факультетском партийном собрании профессор Столяр заявил, что у нас нет заметных подвижек в научной работе, в учебно-воспитательном процессе. Его в этом эмоционально поддержал доцент Жилик. Тогда Петр Петрович встал и спокойно заявил:

— Уважаемые Александр Аронович и Константин Константинович! Не теряйте времени на высказывания своих идей и их обсуждение. Сразу начинайте думать, как их реализовать. Не откладывая, приступайте к делу!

В начале семидесятых в институте поменялся ректор, он стал к руководству факультетов, кафедр привлекать кандидатов наук, доцентов. Петру Петровичу пришлось уйти на должность заместителя декана. Он переживал, хотя внешне это было незаметно. Продолжал везде высказывать свою позицию и спокойно, но настойчиво ее отстаивать. Почувствовал, что далеко не всегда и не всем это нравится, доработал до шестидесяти лет и ушел на пенсию. Купил в деревне дом и вообще перебрался туда жить. На факультете появлялся один раз в год, чтобы уплатить партийные взносы, хотя даже на собрания не приезжал. Находил меня, тогда уже замдекана, отводил куда-нибудь в закуток и просил:

— Саша! Расскажи мне, что тут у нас за год произошло.    

Я и теперь помню эти наши разговоры. Петр Петрович приезжал в зимнем пальто, причем чуть-чуть присыпанном сеном (похоже, активно вел сельское хозяйство), глаза его были живыми, веселыми, смех — искренним. Ему были интересны истории, причем самые разные, обо всех преподавателях, лаборантах, студентах. Мы обычно говорили по два-три часа, и это, пожалуй, одни из лучших моментов моей жизни…      

ИВАН ИВАНОВИЧ МАРТЫНОВ

Мы были еще первокурсниками, когда в фойе первого этажа увидели необычное для нас, яркое, большое объявление. Физмат поздравлял своего выпускника Ивана Ивановича Мартынова с успешной защитой кандидатской диссертации. Эта новость на меня, например, подействовала позитивно, можно даже сказать, воодушевила. К этому времени мы уже почувствовали, что учиться на физмате очень трудно, неуспевающих отчисляют регулярно и нещадно, задача-минимум — выжить, удержаться в институте. А тут выпускник нашего факультета поступил в аспирантуру и сразу после ее окончания защитился, стал кандидатом физико-математических наук в области теории дифференциальных уравнений. Он-то смог! Значит, не надо пасовать и сдаваться, можно, постаравшись, и определенных высот достичь.

Иван Иванович был родом из небольшой деревни Петуховка Чаусского района. Родился во время войны и совсем малышом попал в концлагерь, выжил, потом хорошо учился, поступил на наш физмат, и там его приметили преподаватели. Порекомендовали в аспирантуру к профессору БГУ Ю.С.Богданову. Юрий Станиславович — ученик академика Н.П.Еругина, основателя и вдохновителя научной школы мирового уровня, тоже один из самых авторитетных математиков Беларуси. Он считал Ивана Ивановича одним из лучших своих учеников, причем ценил в нем прежде всего человеческие качества: честность, ответственность, порядочность. Воспитанный тяжелым деревенским трудом, видевший воочию зло, насилие, коварство и предательство, Мартынов отличался обостренной чувствительностью к несправедливости. К студентам, коллегам, в целом к людям относился уважительно, даже заботливо, но до тех пор, пока не сталкивался с неприличием или злонамеренностью. Вот тогда его отношение к такому человеку становилось принципиально требовательным, а иногда и непримиримым.

Пока мы учились на младших курсах, Иван Иванович был у нас заместителем декана. Он искренне любил свой физмат, старался, чтобы наш факультет был лучшим в институте, очень много времени проводил со студентами. Помогал готовить комсомольские и профсоюзные собрания, участвовал с нами в субботниках, присутствовал на всех репетициях при подготовке к конкурсам художественной самодеятельности. Запомнилось, что после наших выступлений на сцене он покупал для нас огромный кулек конфет.

При всей внешней строгости Иван Иванович обладал превосходным юмором и был организатором многих розыгрышей над своими друзьями. В то время, когда он защитил кандидатскую диссертацию, в институт были направлены для работы на физмате его ровесники, тоже молодые кандидаты физико-математических наук: К.К.Жилик, Е.В.Коробенок, А.К.Лапковский. Все они были в то время еще холостыми, жили в студенческом общежитии, дружили. Иван Иванович нам потом рассказывал, что они там вытворяли.

В это же время на географический факультет приехала преподавать молодая, стройная, необычно для нас красивая осетинка. Она, безусловно, не могла не привлечь к себе внимания этих холостяков. А.К.Лапковский приударил за ней со всей страстью, но… взаимности не добился. Мартынов и компания наблюдали со стороны за этими ухаживаниями и решили Анатолия Кузьмича разыграть. Иван Иванович оделся так, как эта осетинка, лег на кровать, накрывшись с головой, а его друзья сказали Лапковскому, что девушка расстроена, не поняла его отношения к себе, переживает, плачет. Анатолий Кузьмич немедленно кинулся ее утешать, гладил, говорил нежные слова, признавался в своих чувствах. И вдруг с головы девушки сползает платок и открывается озорное лицо Мартынова…  Лапковский долго не мог простить Ивану Ивановичу эту выходку, но со временем она вошла в фольклор физмата. Мартынов был каким-то земным, реальным, близким к нам, студентам, человеком. Строгим, но понятным, в чем-то и оригинальным. Лекции к нам Мартынов пришел читать на третьем курсе. Это была теория функций действительных переменных. Математику он, безусловно, чувствовал и знал. Но конспект за ним писать было непросто: очень импульсивный, стремительный, иногда у него мысли опережали слова. Поэтому к экзамену мы готовились по учебникам. Характерно, что как ученый-математик он требовал показать знания, понимание изложенной теории, а не ответа сугубо по его конспекту. Иван Иванович видел способности студентов, их отношение к учебе, открыто уважал и поддерживал тех, кто старался. У нас на экзамене был забавный случай. Мой однокурсник Валерий Иванов подзабыл доказательство несчетности множества действительных чисел и стал тихонько меня просить помочь ему в этом. Мартынов и его, и меня знал как хороших студентов, но никак не мог понять, кто же кому подсказывает. Так и не разобрался, но все превратил в шутку, основательно при ответе допросил обоих и поставил каждому «отлично».

С Иваном Ивановичем со временем мы подружились. Причем как-то естественно, как само собой разумеющееся. При нем я начинал работать ассистентом, искал себя в науке, защищался, постепенно поднимался по служебной лестнице. Сближало нас и то, что его жена Зинаида была моей землячкой, она родом из Быхова, и мы с ней часто вспоминали родные нам обоим места. Она, кстати, тоже закончила наш физмат и даже какое-то время работала на факультете.

Я очень благодарен Ивану Ивановичу за то, что он познакомил меня с историком Яковом Ивановичем Трещенком. Он тогда был соседом Мартыновых, и мы иногда собирались вместе у Ивана Ивановича посидеть, поговорить. Мартынов и Трещенок были в чем-то похожи: оба умные, дерзкие, бескомпромиссные, начитанные, со своими взглядами на жизнь. Общение с ними — это настоящая школа развития, профессионализма. Яков Иванович до конца своей жизни оставался нашим наставником. И не только нашим. Президент Беларуси А.Г.Лукашенко был одним из любимых учеников Трещенка. Мне, уже как министру образования, приходилось неоднократно по поручению президента навещать Якова Ивановича, чтобы выяснить его мнение по тому или иному историко-политическому вопросу. Для президента это было важно, он тоже считал Якова Ивановича своим наставником и доверял ему.

Со временем Иван Иванович занял должность проректора по работе со студентами-заочниками, увлекся исследованиями в области педагогики. Его почему-то больше всего интересовали методы воспитания мальчишек. Делал все Мартынов энергично, широко, можно сказать, азартно. Лидер по натуре, бывало, что иногда мог затмить собеседника, коллегу, но при этом увлечься, отклониться от темы, а то и вовсе не попасть в нее. Уже будучи ректором, смотрю вечером программу областного телевидения. Обсуждаются психологические проблемы семейных отношений. Два участника — заведующая кафедрой психологии доцент Э.Котлярова и проректор университета доцент И.Мартынов. Мартынов, по характеру непоседа, полемист, часто перебивает Котлярову, хотя и явно уступает ей в понимании обсуждае­мого вопроса. Та еле успевает выводить тему в нужное русло.

Зову утром к себе Ивана Ивановича и говорю ему, что он, проректор, представляет руководство университета, поэтому не должен уступать заведующей кафедрой. Следовательно, или надо основательно готовиться, тем более по вопросу, где ты не профессионал, или уйти из программы. Иван Иванович ушел из программы, но подобные разговоры нисколько не влияли на наши служебные и дружеские отношения. Мартынов и на мои промахи и недочеты указывал корректно, но не стесняясь.

Есть еще история, которая, я уверен, не закончилась до сих пор. И она тоже связана с характером Мартынова, его упорством при достижении цели, которую он перед собой поставил и уверен в ее необходимости.

Встречаю в университете министра образования В.И.Стражева. Он прибыл с деловым визитом, но выходит из машины возбужденный, возмущенный, сразу заявляет:

— Радьков, еду к тебе в университет, по дороге в машине включаю радио и слышу, как твой проректор Мартынов обрушился на меня с критикой, что я не даю хода его монографии и тем самым препятствую внедрению проверенных, актуальных, крайне необходимых обществу методов воспитания юношей. Ты разберись, что у тебя за проректор!

История для меня не новая. Иван Иванович действительно написал книгу о том, как надо воспитывать мальчишек. Писал основательно, пользовался архивами, современными исследованиями в области педагогики и психологии, «доставал» каждого из нас, пытаясь втянуть в эту проблематику. Но, самое главное, папку с рукописью своей книги на эту тему он демонстративно, при людях, чаще всего на больших собраниях, вручал вновь назначенному министру образования. Ее получали Л.К.Сухнат, М.И.Демчук, В.А.Гайсенок, пришло время и В.И.Стражева. Вот тот и вскипел. Выхода у меня уже не оставалось, как самому прочитать рукопись, разобраться с этой работой Мартынова. Прошу принести мне его папку. Прочитал на одном дыхании. Живо, убедительно, просто интересно. Говорю Ивану Ивановичу:

— Методику воспитания мальчишки в семье и в обществе вы строите в основном на примере жизни Ивана Грозного. Но это же воспитание прежде всего царя. Вряд ли это подходит для любого пацана.

Не думаю, что я убедил Мартынова. Более того, уверен, что он продолжает атаковать своими идеями очередных министров.

Было еще одно забавное увлечение Ивана Ивановича: он занялся изучением возможностей человеческого мозга. Полученные в ходе исследований результаты и выводы демонстрировал нам на себе, призывая активно их использовать в повседневной практике. В частности, он был глубоко уверен в полезности устного счета для развития памяти и вообще мышления. Знал множество оригинальных, очень эффективных приемов такого счета, настойчиво призывал учителей математики использовать их на уроках. Перед нами же выступал с демонстрацией вообще феноменальных способностей мозга, которые он смог развить благодаря упорным и систематическим занятиям. Сидим перед ним на его популярной лекции. Он показывает нам возможности своей памяти. Просит десять присутствующих коллег назвать по одному пятизначному числу. Его ассистент записывает эту числовую последовательность на длинной доске. Иван Иванович поворачивается к этой записи, минуты три ее изучает и потом безошибочно воспроизводит!

Еще одна тема объединяла меня с Иваном Ивановичем. Мы с ним оба регулярно читали журналы «Наука и жизнь», «Знание — сила», «Природа». Если они в читальном зале были на руках, то, как правило, у него или у меня. И Мартынов был всегда «набит» интересными сведениями, фактами из современных исследований.

Мне до сих пор не хватает колорита этой личности.

ЕГОР ЕГОРОВИЧ СЕНЬКО

На четвертом курсе лекции по теоретической механике к нам пришел читать новый преподаватель. К этому времени мы уже знали всех преподавателей на физмате, но этот был новым вообще. Нам сразу бросились в глаза две его особенности. Во-первых, он читал лекции по конспекту. На нашем факультете среди преподавателей дисциплин физико-математического цикла это было не принято. Во-вторых, на что сразу обратили внимание девушки нашего курса, на лекции он приходил в туфлях. И это посреди зимы! Все преподаватели и студенты в это время ходили в сапогах или в зимних ботинках и никто из них перед занятиями не переобувался. Мы тут же навели справки — кто же это такой? Выяснилось, что к нам на физмат по конкурсу был принят кандидат физико-математических наук доцент Егор Егорович Сенько. Он был родом из Чашникского района, закончил Витебский пединститут и долгое время работал в Кировском пединституте, в том числе деканом физмата. Лекции Егор Егорович читал отменно, со временем мы даже перестали замечать, что он иногда сверяется со своим конспектом. Внешне был всегда аккуратен, в отношениях со студентами строг, но в то же время к себе располагал, был доступен. Для подготовки к экзамену оказалось достаточно записанного за ним конспекта его лекций, оценивал наши знания он, в целом, объективно.

Деканом нашего факультета Егор Егорович стал очень быстро, через несколько месяцев после приезда в институт. Сменил он на этой должности П.П.Машковского. Когда после службы в армии я пришел на физмат работать, Сенько в деканате чувствовал себя уже уверенно. Хотя Петра Петровича все любили, тем не менее Егора Егоровича как декана тоже признали. Он был энергичен, уверен в себе, распоряжался на факультете разумно, был последователен и справедлив. К нему сразу потянулись физики. Как выяснилось, Сенько был не только авторитетным ученым в области естественной радиоактивности, но и мастерски решал задачи из всех разделов физики, в том числе нестандартные, или, как мы их называли, олимпиадные. Я часто наблюдал, когда после неоднократных попыток решить ту или иную задачу физики-корифеи В.И.Веракса, К.К.Жилик, С.М.Чернов, Н.И.Стаськов, А.Н.Соболевский приносили ее Егору Егоровичу. И он всегда решал! Это была истина в последней инстанции.

Сенько стал поднимать физмат, не скрывая, что хочет сделать его лучшим факультетом в институте. И это при крайне низкой, по сравнению с другими факультетами, успеваемостью студентов. Но ему это удалось! Он четко организовал учебный процесс, оживил научную работу, сделал авторитетным Совет факультета, сформировал действенный студенческий актив — физмат воспрял. Сам Сенько приходил на работу всегда к началу занятий, в половине восьмого, оставался на факультете до позднего вечера и все это время занимался факультетскими делами. Добавлю к этому, что Сенько стал на физмате не только официальным руководителем, но и неформальным лидером. При нем мы стали собираться с женами на праздники, на юбилеи, могли мужской компанией посидеть за столом после крупных институтских мероприятий. Егор Егорович и здесь был главным. Он хорошо играл на баяне, любил петь и знал множество песен, за словом в карман никогда не лез и как-то совершенно естественно  всех нас заводил. Причем это никак не снижало его авторитета. Он все делал с азартом, с удовольствием, и все у него получалось.

Сенько всегда поддерживал студентов. На физмате обычно было много “неудов”, отчисляли за неуспеваемость десятками, но Егор Егорович как декан всегда давал “двоечнику” шанс не попасть под отчисление, своей властью разрешал еще одну пересдачу экзамена, в целом, за студентов стоял горой, и они его уважали.

При  Сенько заметно оживилась художественная самодеятельность. Он сам был инициатором многих проектов. Например, решил создать на физмате танцевальный коллектив. Нашел на заводе им. С.М.Кирова художественного руководителя, он там танцевал в самодеятельном ансамбле и работал слесарем. Очень колоритная личность. Он сразу заявил, что ему нужны юноши, причем совершенно не важно, занимались они раньше танцами или нет. Главное, чтобы у них были для этого природные данные. Однако попросил, чтобы при профотборе мы с Сенько (я уже работал у него заместителем) лично присутствовали. Мы в приказном порядке собрали всех юношей первого и второго курсов, человек пятьдесят, построили их перед руководителем ансамбля. Тот попросил их развести в сторону руки. И сразу после этого половину юношей отправил домой. Остальных попросил присесть, показав как. После этого отправил еще половину оставшихся и заявил, что отбор закончил. С оставшимися он намерен работать. А среди девушек он уже нашел ранее занимавшихся танцами. И через три месяца показал на сцене красивый русский танец. С тех пор я навсегда уяснил, что без танца на сцене в концерте нет должного масштаба, энергетики, задорного настроения. Во многом поэтому в последствии поддерживал открытие в институте хореографической специальности, внимательно следил за развитием танцевальных коллективов.

Впервые первоапрельскую “Юморину” на физмате организовала со студентами Вера Сергеевна Руус. Но только при Сенько это мероприятие стало заметным событием и в институте, и во всем городе. Он сам в ней участвовал — выходил на сцену, пел частушки, участвовал в мини-спектаклях. Никто из деканов, кроме него, этого не делал, а Егор Егорович участием в подобных мероприятиях себе только добавлял. Помню, как однажды в ночь на 1-е апреля студенты изготовили фотографию Сенько в полный рост, а рядом — фото студента, но с отверстием вместо лица. Егор Егорович об этом не знал, и когда вахтер рано утром ему сказал, что идти на работу не надо, он уже на физмате присутствует, долго не мог понять, о чем идет разговор. А потом с “Егором Егоровичем” фотографировался весь физмат, да и не только физмат.

После аспирантуры я получил предложение Сенько пойти к нему в заместители. Шесть лет мы с ним работали в одном кабинете, и, по обоюдному убеждению, это были наши лучшие годы. Физмат в эти годы набирал силу, его преподаватели как ученые приобретали широкую известность. Следствием этого были регулярные научно-методические конференции на базе нашего факультета, причем не только рес­публиканского, но и всесоюзного масштаба. Егор Егорович никогда не отказывался от этих форумов, хотя хлопот они доставляли немало. У него все было продумано, организовано, логично выстроено и находилось под личным контролем. Мы с ним вдвоем определяли окончательный список участников, встречали и провожали именитых гостей, заказывали для приезжих гостиницу и обеспечивали им культурную прог­рамму. В результате наши преподаватели были в курсе новейших научных достижений, знакомились с ведущими учеными, сами выступали с докладами и публиковались.

Сенько контролировал формирование штата преподавателей и сотрудников по всем кафедрам физмата, с уважением относился к любому человеку, невзирая на его возраст и должность. Мне доверял. Я отвечал за организацию и качество учебного процесса, составлял расписание, готовил заседания Совета факультета. Как правило, я не спрашивал у Сенько, как и что надо делать. Я понимал, что он опосредованно кон­­т ролирует мою работу и то, что и как я выполняю, его устраивает. Иногда возникали проблемы, которые невозможно было решить без его учас­тия, и тогда мы над ними думали вдвоем.

В институте Сенько был заметен, его знали, пожалуй, все преподаватели и студенты. Авторитета и популярности ему добавила и его научная специализация. Егор Егорович защитил кандидатскую диссертацию по результатам исследования радиоактивности в приземном слое атмосферы, то есть по природной, естественной радиоактивнос­ти. Его знания, научный опыт оказались весьма кстати, когда случилась авария на Чернобыльской АЭС. Будучи даже в определенной степени образованными людьми, мы и представить себе не могли масштабы случившейся катастрофы. Я, например, узнав об этой аварии, по карте определил расстояние до Чернобыля и, увидев, что это 300 километров от Могилева, успокоился. Далеко, нас не коснется! А один из опытнейших лаборантов-физиков откровенно посмеивался над нашими тревогами, утверждая, что, прокипятив “грязное”, радиоактивное молоко, мы сделаем его “чистым”.

Егор Егорович как специалист в вопросах радиоактивности сразу оценил масштаб и возможные последствия случившейся трагедии. Он стал, не откладывая и, как всегда, активно, действовать. Организовал семинар для преподавателей, на котором подробно и доступно рассказал, как устроен атомный реактор, как работает АЭС, что случилось в Чернобыле, каковы возможные зоны заражения радионуклидами и могут ли там жить люди, как защитить себя от радиоактивности. Мало того, что Сенько вооружил нас крайне необходимыми в тот момент знаниями, он своим спокойным, деловым, оптимистичным отношением к происходящему вселил уверенность в возможности преодолеть эти беды, выстоять. Более того, Сенько организовал лабораторию по измерению радиоактивности продуктов питания, добился ее оснащения современными приборами и обучил ими пользоваться персонал. Люди понесли на проверку урожай со своих дач, ягоды и грибы из лесов, даже молоко и хлеб из магазинов. Я, например, таким образом узнал, что черника не всегда “грязная”, а клюква чистой вообще не попадалась. Спросил у Егора Егоровича, может, это было всегда — клюква так естес­твенно “фонит”? Надо отдать должное Сенько как ученому. Он усомнился в моем предположении, а потом каким-то образом достал клюкву из Сибири — она была “чистой”.

Предвидя длительность воздействия последствий аварии на Чернобыльской АЭС на человека и вообще на окружающую среду, Сенько разработал соответствующий спецкурс для студентов, предполагавший тео­ретическую и практическую подготовку в области радиоактивной бе­зопасности в той же лаборатории. Он обоснованно считал, что все учителя, работающие в школах Могилевской области, в вопросах защиты от возможной техногенной радиации должны быть образованы, подготовлены для обеспечения не только ­своей безопасности, но и окружающих их людей. Этот спецкурс он читал до своих последних дней.

Работая с Сенько бок о бок много лет, я многое от него перенял, над чем-то задумался, а от чего-то он меня даже предостерег. Например, я наблюдал за карьерным ростом Егора Егоровича. На мой взгляд, это прирожденный руководитель. Он был умен, доказал это своей учебой и успехами в научной работе. Профессионал в том деле, которому себя посвятил. Как физика его оценивали очень высоко. Организован, последователен, энергичен, настойчив, причем не только сам, а может этого добиваться и от других.  Уважителен к людям, доступен, всегда старается человеку помочь, поддержать в трудную минуту и поспособствовать в развитии и служебном росте. И в то же время держит дистанцию, не допускает панибратства. Реален, жизнелюб, боготворит природу и обожает деревенский быт, в любой компании лидер. Владеет аудито­рией, убедителен, люди ему доверяют. Сенько очевидно обладал всеми необходимыми качествами руководителя, они были заложены ему природой. Думаю, что Егор Егорович это понимал, потому что поставил на служебную карьеру. Он очень хотел стать проректором по учебной или по научной работе и был, бе­зусловно, готов к такому повышению. Я уверен, что и ректором он бы был достойным. Мы все видели, что в деканате ему было уже тесно. Но… не сложилось. Место проректора по учебной работе долго занимал профессор М.А.Авласевич, и чувствовал он себя на этой должности уверенно. Проректором по научной работе был профессор А.А.Столяр, а когда он в начале девяностых уехал в Москву, на эту должность назначили профессора М.В.Мащенко, но не Е.Е.Сенько. Егор Егорович внешне вида не подал, но было понятно, что обиделся. Глядя на это, я изначально удивлялся, почему Сенько не хочет посвятить себя сугубо научной работе? Он же, без всяких сомнений, потенциальный доктор наук! И ему лично я это неоднократно говорил. Но он от этой темы уходил, этот разговор никогда не поддерживал. По совокупности научно-методических работ, за просветительскую дея­тельность в вопросах радиоактивной бе­зопасности он получил ученое звание профессора. Но этого для Сенько было мало, мы все это видели, уверен, что и сам он это понимал. Вот тогда я для себя сделал вывод, что у руководителя любого уровня в жизни обязательно должен быть “запасной окоп”. Пусть это будет коллекционирование, дача, спорт, охота, еще что-нибудь. Но лучше всего — это развитие своего профессионального мастерства. Не надо целиком и полностью посвящать себя карьерному росту. Здесь далеко не все зависит лично от тебя. Не сложилось, например, стать деканом, займись научной работой, пиши диссертацию — проявишь настойчивость в этом деле, обязательно получишь результат. Поэтому, когда в свое время уже мне предложили должность проректора по учебной работе, я позвонил профессору И.А.Новик, чтобы посоветоваться. Она, не раздумывая, сразу сказала:

— Соглашайся. Мужчина должен по службе расти. Но обязательно пиши докторскую диссертацию. Поверь, от этого ты получишь удовольствие, и это в будущем тебя будет защищать.

Она оказалась права, и я до сих пор думаю, почему Егор Егорович не защитил себя научной работой, почему он не создавал эшелонированную оборону, не отрыл “запасной окоп”? Ведь в науке он бы преуспел значительно больше.

Конкурс на физмат среди абитуриентов всегда был небольшим. О наборе на факультет приходилось заботиться. Для этого Сенько развернул масштабную работу — мы ездили по районам, выступали в школах, встречались с учителями и даже с родителями будущих абитуриентов. Для усиления профориентационной работы он ввел на физмате новшество — родительские собрания первокурсников. К концу ноября мы должны были про­вести межсессионную аттестацию и рассказать потом студентам и их родителям, на что они могут рассчитывать в предстоящую экзаменационную сессию. На общем собрании всем студентам и их родителям декан рассказывал о факультете, об учебном процессе, условиях сдачи (и пересдачи) зачетов и экзаменов, возможных отчислениях. После этого все расходились по академическим группам для более подробного разговора с преподавателями. Приезжие родители могли даже переночевать со своими детьми в общежитии. Понятно, что такое собрание было не только необычным, не принятым в традиционной вузовской жизни, но и требовало напряженной подготовки, отвлекало от привычных дел. Поначалу против были и студенты-первокурсники (мол, уже не дети) и преподаватели (это же не школа). Однако всех в правильности этого мероприятия убедила явка на него родителей. Как правило, приходили оба, и отец и мать, не являлись на собрание единицы. И оно стало традиционным. Я даже как-то сказал Егору Егоровичу, что с каждым таким собранием мамы студентов выглядят все моложе и моложе. На что физик Сенько тут же обратил мое внимание на относительность этого наблюдения — это мы с ним становились все старше и старше.

Однако и этих мероприятий для комплектации физмата студентами оказалось мало. Тогда декан Сенько с профессором Столяром убедили руководство открыть в Княжицкой средней школе Могилевского рай­она физико-математические классы, пригласить туда способных учеников из сельских школ и обеспечить им должную подготовку для поступ­ления на наш физмат. Забот было много: найти детей, убедить их родителей, подготовить общежитие и вообще условия для жизни, уговорить пойти работать в эту школу хороших учителей. Для поднятия авторитета, привлекательности этих классов, преподаватели физмата, включая нас с Сенько, ездили читать там спецкурсы. Все это держалось только на энтузиазме Егора Егоровича. Но и он увидел, что из первого выпуска этой школы к нам пришло только три студента. Все остальные поступили в другие университеты, включая московские. Все до единого поступили, подготовку мы этим ученикам действительно дали хорошую. Понятно, что со временем от этой идеи пришлось отказаться, но как же нам помог опыт работы в княжицкой школе для создания лицея при нашем университете. И здесь сработало чутьё Сенько в предвидении создания такого типа учебных заведений.

На сельхозработы физмат выезжал в Чериковский район. И не только копать картошку. Бывало, что и на заготовку сена, а то и веток. Декан Сенько лично конт­ролировал размещение студентов, условия их жизни, обеспечение работой, безо­пасность. Мы обязательно всей командой (декан, зам­декана, заведующие кафед­рами, секретарь партбюро) регулярно выезжали в район и проверяли организацию сельхозработ в каждом хозяйстве. Егора Егоровича знали и уважали руководители района и все председатели колхозов. Он находил с ними общий язык, поэтому и студенты были накормлены, и урожай убирался вовремя. Сенько интересовался всеми деталями. Мы, например, знали, что один из руководителей хозяйства в сорок лет еще не женат. И вот как-то утром, в деканате, Сенько мне объявляет, что, по его достоверным сведениям, он, наконец, женится. Предлагает поздравить его с этим событием телеграммой. Мы тут же сочиняем соответствующий текст, отправляем его и … уже к вечеру узнаем, что поторопились. Но в результате веселился весь Чериковский район.

Егор Егорович был отменным грибником. Едем из Чериковского района, остановились по дороге, в лесу, развели костер. Я ведь тоже вырос в лесах Быховского района, грибы находить умею. Обошел мес­та вокруг костра — ничего! Нет вообще никаких грибов. А Сенько вдруг исчез. Пока мы разворачивали наши съестные запасы, грелись у костра, прошло не более получаса. И тут появляется Егор Егорович с полной сумкой грибов!

У нас с Сенько была традиция. Мой младший брат Николай, тоже выпускник нашего физмата, работал директором школы в деревне Долгое Кличевского района. Сенько знал, что там отменные грибные места. Поэтому Николай обязан был известить нас, когда пойдут осенние грибы — рядовки, зеленки. Мы садились в машину Володи Попова, тогда зам­декана истфака, с собой брали еще Валерия Атрашкевича, заведующего кафедрой белорусской литературы. План был насыщенным. Первый завтрак — дома у Николая, второй — в лесу. Первый обед — в лесу, второй — дома у Николая. И еще — ужин у друга Атрашкевича, директора Чечевичской средней школы. Сбор грибов помехой не был — их было столько, что наполняли корзины, передвигаясь ползком.

Выпить Егор Егорович любил. Это все знали и в своих интересах, к сожалению, часто использовали…

У Сенько я прошел школу выпивки, вообще говоря, для жизни небесполезную…

Любой опыт полезен. Важно им правильно распорядиться.

Сенько дружил с ректором института Е.П.Кудряшовым. Оба — сильные, авторитетные, властные личности. Они встречались и неформально, бывало, что и выпивали. Дозу спиртного держать оба умели…

Со временем, когда я уже работал у Кудряшова проректором, он практиковал неформальные встречи со мной. С утра об этом предупреж­дал. И тогда я в обед мчался домой, старался поесть супа, обязательно хлеба с маслом, чего-нибудь мясного. Я понимал, ректор зовет меня не на выпивку, а на разговор. Причем хочет откровенности, ему интересно, чем живет новое поколение, что у нас в голове, как мы видим будущее и что им от нас ожидать? Разговор один на один, в лесу. Стол накрыт на капоте служебной машины, водитель гуляет вдалеке, темы принципиальные. А ты выпил две рюмки и “поплыл”? Кому такой проректор нужен? Евгений Павлович какое-то время преподавал в Могилевской школе КГБ, поэтому “допрашивал” меня профессионально и с пристрастием. Если бы не школа Сенько подготовки к таким разговорам, я бы никогда не выдержал…

К сожалению, со временем постоянное желание организовать компанию для выпивки стало Егору Егоровичу вредить. Мы поняли это и стали ограничивать свои встречи с ним, если предлагалось застолье. Старались не подпускать к нему людей с такими предложениями. Но он все равно находил себе компании. Стал появляться нетрезвым в рабочее время. Ситуация становилась критической, и ему предложили оставить должность декана. Сенько достойно воспринял это решение, написал заявление об уходе из деканата по собственному желанию, заметив при этом, что ровно 20 лет назад, в этот же день (!), он стал деканом физмата в Кировском пед­институте. Егор Егорович перешел работать профессором кафедры общей физики и работал на физмате столько, сколько мог… Уважали его всегда и искренне.

Мне довелось по жизни видеть много деканов, дружить с ними, сотрудничать, общаться. Но лучшего, чем Е.Е.Сенько, я не встречал. Пусть это будет и субъективное мнение.

(Продолжение следует).